87cd95e4     

Радзинский Эдвард - Коба (Монолог Старого Человека)



prose_history Эдвард Радзинский Коба (монолог старого человека) ru ru Доценко Юрий FB Tools 29.11.2003 http://lib.ru/ OCR: Петрик Лариса 05B25A91-8BD2-4B4E-98E0-BA829BBBBD2A 1.1 Эдвард Радзинский. …и сделалась кровь. «Вагриус» Москва 1998 Эдвард Радзинский
Коба
(монолог старого человека)
Мы с ним дружили. Мы подружились в лихое время. Мы напали тогда на почту.

Революции нужны были деньги — и мы экспроприировали эти деньги в пользу Революции. И вот тогда Кобе и повредили руку.

И потом на всех картинах — на тысячах тысяч картин — Коба будет изображен с вечной своей трубкой в согнутой руке. (В ту страшную ночь, когда Кобе уродовали руку, я не знал, что стою у истока лучших произведений нашей живописи…) Как не любил Коба свое удалое прошлое. Когда невеста спросила его о руке, Коба рассказал рождественскую историю о бедном маленьком мальчике, искалеченном под колесами богатого экипажа.
Да, для меня он всегда был Коба. Мой друг Коба. Мой соплеменник Коба. А я для него был Фудзи. У меня восточные глаза и странные японские скулы.

За мое японское лицо Коба шутливо прозвал меня Фудзияма, и это стало моей партийной кличкой, или Фудзи, как называли меня друзья.
В те молодые наши годы Коба очень любил шутить и петь. Пел он прекрасно, но шутил, прямо скажу, незамысловато: «Дураки-мураки», «баня-маня» — и сам же от этих шуток покатывался, просто умирал от смеха! Тогда Коба был молод, и сила ходила в его теле, и тесно ему было от этой силы, как от бремени.
Но Революцию не делают профессора в беленьких перчатках. Профессора размышляют и пишут, спорят и болтают. А Революция — это великое и смелое дело.

Надо порой уметь заманить врага в ловушку, прикинувшись другом, надо уметь иногда быть глухим к стонам и, наконец, надо убивать! Если этого требует Революция. Коба умел. Лучше всех нас.

Коба был нужен всем «профессорам» Революции для черной работы Революции. Клянусь, втайне они презирали его, боялись и ненавидели. И он это знал.

Любили его только мы — соплеменники-грузины. Потому что мы понимали великую цельность нашего яростного, коварного и беспощадного друга — барса Революции.
Десять лет я делил с Кобой одну постель, один ломоть хлеба и одну ссылку. И вот разделил и общую радость — она победила, наша Революция. Если бы кто-нибудь намекнул нам тогда, кем станет наш не очень грамотный друг, столь дурно говоривший по-русски! Если бы кто-нибудь намекнул нам и всем этим болтунам, издевавшимся тогда над Кобой…
А потом… Я не буду рассказывать то, что всем хорошо известно: как начали исчезать все эти профессора-болтуны, враги Кобы… Как потом начали исчезать и его друзья, соплеменники-грузины… Нет, тогда мы не просто говорили — в лицо ему правду орали. Орали!

И исчезали… Впрочем, вру: другие орали — и исчезали. А я молчал. Я жил тогда в Тбилиси, руководил искусством, дружил с поэтами, художниками. И молчал… Помню, забрали Тициана Табидзе… Взяли и других замечательных поэтов.

Из моих знакомых остался, пожалуй, только ничтожный поэт Дато… Ах, как ему было стыдно — всех великих забрали, а он остался. Неужели он был такой невеликий? Помню, как Дато надеялся, что его попросту забыли, как ждал каждую ночь. Но его все не брали.

И тогда он не выдержал, надел черкеску с газырями, сел на коня и выехал на площадь перед неким зданием. Было утро, он гарцевал один по пустой площади. Наконец открылось окно, высунулась голова и презрительно крикнула: «Ступай домой, Дато!

Ты все равно не настоящий поэт! « А я молчал. Я затаился и молчал. Клянусь вам, я смелый человек, и



Назад